Становясь монстрами: что происходит, когда свидетель становится обвиняемым?
Ислам аль-Хатиб
М — значит молчание
Маддалена Франьито
A series of texts republished by Learning Palestine group.
Volume 2, Pamphlet 4/10 - 2025 (#29 & #38)
Original text: Becoming Monsters - 2024, https://www.versobooks.com/blogs/news/becoming-monsters-what-happens-when-the-witness-becomes-the-defendant
S is for Silence - 2025, https://effimera.org/s-come-silenzio-di-maddalena-fragnito/
We are (re)publishing these texts to disseminate knowledge on the history and present-day struggles for justice and liberation for Palestine and the Palestinian people. We thank the authors who gave us permission to (re)publish their texts, and gratitude to those whose texts we used without seeking permission. We believe that these works ought to be read, circulated and acted upon urgently, as the genocidal war on Palestine continues unabated. The pamphlets* are meant to contribute to historical and political literacy for liberation in the service of the people. What is knowledge for if not to change the world to a just place for all?
To be involved in the efforts of Learning Palestine: learningpalestine.net
The word pamphlet originates from the 12th-century Latin love poem ‘Pamphilus, seu de Amore’. Pamphilus, or ‘concerning love’ is derived from the Greek name Πάμφιλος, meaning ‘beloved of all’. The popular poem formed a slim codex and was copied and circulated widely. *These pamphlets are not meant to be used/circulated for commercial purposes.
Ислам аль-Хатиб
Становясь монстрами: что происходит, когда свидетель становится обвиняемым?
&
Маддалена Франьито
М — значит молчание
«Становясь монстрами: что происходит, когда свидетель становится обвиняемым?»
Ислам аль-Хатиб
В тексте Ignorance of the Palestinian Cause: Arab Academics’ Perspectives («Неведение о палестинском вопросе: взгляды арабских академиков») Анис Сайег подробно описывал свою борьбу с эпистемическим насилием во время руководства Палестинским исследовательским центром — связанным с ООП (Организация освобождения Палестины, PLO) институтом в Бейруте, разграбленным Израилем в сентябре 1982 года. Он вспоминал, как посвящал огромное количество времени ответам критикам, ставившим под сомнение стремление ООП производить материалы о палестинском вопросе на арабском языке. Эти критики считали, что арабы и так достаточно осведомлены, а усилия следует направить на публикации на иностранных языках, чтобы просвещать международную аудиторию. Главной стратегией Сайега было создание арабоязычного контента, который давал бы арабским читателям — по его мнению, лишённым такого знания — комплексное понимание Израиля как сущности, режима и идеологии. Центр проводил опрос среди арабской молодёжи, чтобы выявить основные пробелы в понимании палестинского вопроса и через целенаправленную образовательную работу усилить их политическое сознание. Исследование включало то, что Центр считал базовыми вопросами: кто сегодня борется за Палестину? Почему они борются?
Сегодня попытка задать подобные вопросы внутри аналогичного исследовательского института приводит к немедленному саморазрушению учреждения — будь то из-за финансового давления, клеветы, применения антитеррористического законодательства или иных способов подавления, дискредитации и делегитимации палестинского дела. То, что в начале 1980-х воспринималось как минимально необходимое, — вопросы языка, политической разборчивости, аудитории, перед которой необходимо разыгрывать национальность, — сегодня остаётся почти неосмысленным.
Это не попытка подчеркнуть важность исследовательских институтов как таковых, а скорее попытка нарисовать микро-картину более широкого нарратива, который собирается прямо сейчас. К моменту завершения первого черновика этого свидетельства я уже увидел десятки «горячих мнений», выдаваемых за «анализ», от академических суперзвёзд — слева, справа и из центра. Я читал их в надежде найти не просто ответ, а хотя бы попытку остаться рядом с историей палестинского сопротивления, прежде чем абстрагировать её; искал хоть какой-то намёк на то, что мысли Саида и Фанона (и всего того, что западная интеллигенция называет постколониальным) будут использованы как продолжение реальной и продолжающейся палестинской борьбы за освобождение от эпистемического насилия, а не как её замена.
Тексты Сайега вспоминаются сейчас не столько как вопрос политических позиций, сколько как вопрос стратегии. В 1960-х Палестинский исследовательский центр сделал стратегический выбор сосредоточиться на арабских массах — прежде всего потому, что иностранцы, которые действительно имели значение, уже были рядом и сражались вместе с палестинцами. Не имело значения, что думали или делали «нейтральные» акторы. В отличие от сегодняшнего дня, акцент на переводе был тогда не столько попыткой убедить, сколько способом строить мосты и совместно создавать политическое пространство. Материалы существовали на множестве иностранных языков. Возможность выстраивать связи и расширять солидарность выходила далеко за пределы лозунгов и маршей, проникая в саму ткань того, как разные движения понимали мир — с Палестиной в онтологическом центре, не обусловленной колонизаторами, а определяемой взаимосвязанными и взаимозависимыми освободительными борьбами.
Понимать настоящий момент как часть коллективного национального нарратива всегда сложно — не из-за отсутствия воли, а из-за непрерывного паразитического извлечения, размывания и цензуры, которым подвергается палестинский нарратив. Мы переживаем беспрецедентное явление: намеренное переписывание истории разворачивается у нас на экранах, в то время как эти же устройства позволяют нам сопротивляться этой цензуре. Нам говорят, что мы должны работать над своей семантикой, чтобы заслужить право на самооборону против оккупанта. Нам сообщают, что для того чтобы считаться справедливым, наш нарратив должен быть приведён к форме, определённой западными критериями. Национальные нарративы в процессе формирования часто требуют коллективного вмешательства, чтобы стать новым моментом единства. Нам долго внушали, что Накба 1948 года — единственная точка, соединяющая всех ныне разбросанных палестинцев. Но мы многократно оспаривали это — во время Палестинской революции, первой и второй интифады, в ходе Операции “Меч Иерусалима” (Operation Sword of Jerusalem / Seif al-Quds) в сентябре 2021-го, когда шесть палестинских заключённых сбежали из тюрьмы Гильбоа, высмеяв Шин Бет, и во множестве других случаев, которые я не перечисляю, потому что сам попал в ту же ловушку расплывчатости и абстракции.
Но, разумеется, всё это постоянно заглушалось шумом тех, кто продолжает зацикливаться на вопросах вроде: «кто настоящий палестинец?»; «возможна ли двухгосударственная модель?»; «может быть, бинационализм? светское сопротивление?»; «разве “оккупация” — не слишком плохой термин?» Они отказывались слушать. Теперь, когда в Газе происходит геноцид, их голоса продолжают преследовать нас: это плохо, но недостаточно плохо, чтобы признать право сопротивляться. Снова и снова те же голоса поднимаются, указывая пальцем на палестинцев, определяя их одновременно как жертв и преступников. Проблема в том, что наш народ, где бы он ни находился, постоянно определяется через собственную смерть. Навязанная битва за язык вышла далеко за пределы пропаганды. По сути, она превратилась в битву за то, какой тип палестинской субъектности допустим — приемлем.
Вопрос современного дискурса, распространяемого академией, медиа, международными организациями и т.д., уже не в том, кто борется за Палестину и почему, а в том, кто подчинится колониальному режиму США–ЕС–Великобритании. Те, кто не подчиняется, будут демонизированы. Сейчас, как никогда раньше, палестинская субъектность воспринимается как угроза, потому что те, кто отказывается капитулировать, вполне могут снова революционизировать мир. Это означает, что связь между «нами» и «ими» была разорвана. Возможно, сейчас это ещё не до конца ясно, но вся эта цензура означает, что разговор происходит где-то ещё: в моментах узнавания между людьми, которые знают, людьми, которые хотят узнать, и людьми, которые знали, но забыли, что значит посвятить себя борьбе, жертвовать ради неё, быть ею преобразованным и несомым. В книге «Влюбленный пленник» (Prisoner of Love) Жан Жене пишет: пишет: “если реальность времени, проведённого среди палестинцев, а не совместно с ними, вообще где-либо пребывает, то она сохраняется в зазорах между словами, претендующими на её описание”. Именно это и происходит сегодня: палестинскую борьбу превращают в абстракцию.
Эта абстракция не всегда злонамеренна; иногда конкретность означает самообвинение. Как можно бороться и сопротивляться цензуре, если сами слова, которыми описывается борьба, внезапно становятся уликами? На самом деле именно эта абстракция приведёт к тому, что “их мир” — мир тех, кто отказывается признавать Палестину такой, какова она есть и какой она должна быть, — останется без собственного коллективного понимания происходящего. Это значит, что нить между “нами” и “ими” была оборвана. Возможно, сейчас это ещё не до конца ясно, но вся эта цензура означает, что разговор происходит где-то в другом месте: в моментах узнавания между теми, кто знает, теми, кто хочет знать, и теми, кто когда-то знал, но забыл, что значит посвятить себя борьбе, жертвовать ради неё, быть ею изменённым и carried by it — быть ею захваченным и ведомым. Это означает, что нас поместили в положение “заглушённых” свидетелей геноцида — оторванных от собственной борьбы и собственной земли, вынужденных стать обвиняемыми. Что происходит, когда свидетель становится обвиняемым?
В 1982 году, на фоне массовых заключений, которые Израиль использовал для подавления политического и вооружённого сопротивления, появился важный текст — руководство под названием «Философия противостояния за решёткой» (Philosophy of Confrontation Behind Bars). Его создали заключённые, а распространял Народный фронт освобождения Палестины (НФОП). Это руководство стало важнейшим ресурсом для палестинской молодёжи.
S is for Silence
Maddalena Fragnito
Every now and then, language dies.
It is dying now.
Who is alive to speak about it?
–Fady Joudah, 2024 (1)
I’ve taken my time before writing this letter, which I’m sending today to my dearest ones as a wish for a year of collective liberation. It was ‘too soon’ a year ago - so they said - but now it’s too late. Too late to break the silence on Gaza’s destruction, and too late to pretend that Palestine can be wiped out from our collective memory. Our silence cannot cover up the past year: silence is the name of the year 2024, and the year stands as a testament to a world that chose to look away from a genocide aired in real time. The most brutal, relativised, and well-funded genocide, supported by Western governments and others. Those who sought to stop it through international law faced harsh and disgraceful condemnation, while the perpetrators were, and continue to be, shielded, supported, and justified.
Sooner or later, we will discuss this, when words regain their power and silence becomes unbearable, even for those who remain silent. We will talk about what we saw and what we chose not to say. We will reflect on how discourse was not just limited by the threats over our every word, but how there are no words to adequately express what is unfolding. How do you express ‘horror’ when words no longer shake you to the core? Another newborn dies of cold in the quiet of Christmas, his sister missing her legs, his brother destroyed by a drone made in our universities, his mother lost in childbirth, and his father killed months ago. No further words are needed. We will talk about how history records even silence, because the support for the destruction of an entire population will leave an indelible mark. We will reflect on how we were all aware we were witnessing a catastrophic moment in modern history, with profound moral, political, and social consequences, both now and in the future. But eventually, words will reveal how the language to describe it seemed somehow lifeless. A death imposed by the forced use of vocabulary and prescriptive grammar: what can and cannot be said is a result of the repression by complicit governments and by our own actions. Thus, language also died by suicide, stifled by everything we didn’t say while turning away from the destruction of a territory, its history, its homes,
its infrastructure, its roads, and its people. Have we even acknowledged the most brutal extermination of journalists in history? Or the trucks of sandbags used to starve two million people? Have we mentioned that no independent international journalist has yet entered Gaza? Or the ambulances that explode like popcorn? Schools, universities, cultural centers: nothing is left. Did we acknowledge it, or did we avoid it to spare ourselves from confronting the most contradictory aspects of our present?
We were labelled anti-Semitic, dismissed, ostracised, removed from our roles, stripped of income; we lost friends, faced assaults, lost awards and grants, were excluded from conferences, investigated by police, and sometimes summoned to court. Yet, we too shaped the boundaries of our thinking, constructing silence with our own tongues, drawing both imaginary and real lines between what is acceptable to say and what is not. This, too, we will address - the fear that is human, and the cowardice. How we absorbed the law of silence while resisting the power of the strong. A surveillance of language, which is also a surveillance of thought, perpetuated by those who accused and defamed the ones who broke the silence. Those who kept calling for a debate on words, using language to uphold speech, inside-out, outside-in, clapping our lips to make the world more understandable, driven by the need for a shared memory, to prevent death by silence.
And while it’s clear how such a collapse of language demands collective reflection, Dr Hussam Abu Safiya walks resolutely towards the end, clad in his white coat. The year 2024 ends with this image that speaks all the words we lacked the courage to utter together. The silence that allowed yet another Israeli assault on Gaza’s health infrastructure - perhaps its last hospital - echoes in the pixelated grains of this image. Dr Hussam Abu Safiya moves through the rubble, like Handala, the crumpled child by Palestinian cartoonist Naji Al-Ali, and like Handala, he heads towards a horizon we can no longer clearly see - will these ruins be ours? As we cultivate silence in the name of ‘morality,’ the inevitability of ‘collateral damage,’ the set tables, the ‘right to self-defence,’ the liberal etiquette, the ‘democratic’ and revisionist decency. While we linger in this polite silence, it quietly erases each one of us, forcing us to the insignificance of ‘common sense.’ We will speak of this eventually, when words find their strength again: about how we succumbed to the ethics of ‘moderation’ and the seductive complicity of ‘calm,’ about what remains of thought when language collapses, about what remains of the world when we confine speech.
Dr Hussam Abu Safiya walking away through our rubble is the last image of a year that will never be forgotten. A year in which a population, besieged for decades, confronted the world with the courage ignited by the desire for liberation, a way of life we have unlearned but can reclaim through words - our words - to assert that it is neither ‘difficult’ nor ‘complicated.’ Genocide is genocide, ecocide is genocide, colonial occupation is genocide, the destruction of social infrastructure is genocide, preventing a group’s reproduction is genocide, silencing all criticism by accusing it of ‘terrorism’ is genocide, the impunity Israel has enjoyed since 1948 is another form of genocide. The extermination of Jews was genocide, as was that of the Herero, the Kurds, the Armenians. From Turtle Island to Rwanda, genocides have persisted without end. One genocide does not negate another: it is always pronounced ‘genocide’ and read as a scream against the horror of death by the greed of certain humans.
Those who renounce language, therefore, both kill and die, because silence is a weapon difficult to master. Silence offers no protection, nor does it make our lives any less fragile or fragmented. Thus, these are some of the words we will speak in the coming year, to revive ourselves and feel truly alive together; to pose the questions that matter to us, those that challenge first our very existence. What life is there without language? For whom and for what do we toil in silence? Is it worth navigating spaces and times where speaking is forbidden? To live again, for those of us who can afford it, means rejecting ‘common sense’ and the privilege of remaining politely silent, choosing instead to voice these words out loud as an essential act. To feel alive once more, and to make ourselves heard again.
References
- Fady Joudah, ‘From time to time, language dies. / It is dying now. / Who is alive to speak it?’, bostonreview.net, 2024
Islam al Khatib is a Palestinian feminist based in Beirut. She writes about technocultures, grief poliitics and solidarity.
Maddelena Fragnito is an artist and feminist militant researcher working at the intersection of technology, politics of care and social movements.