A series of texts republished by Learning Palestine group.
Volume 2, Pamphlet 4/10 - 2025 (#29 & #38)
Original text: Becoming Monsters - 2024, https://www.versobooks.com/blogs/news/becoming-monsters-what-happens-when-the-witness-becomes-the-defendant
S is for Silence - 2025, https://effimera.org/s-come-silenzio-di-maddalena-fragnito/
We are (re)publishing these texts to disseminate knowledge on the history and present-day struggles for justice and liberation for Palestine and the Palestinian people. We thank the authors who gave us permission to (re)publish their texts, and gratitude to those whose texts we used without seeking permission. We believe that these works ought to be read, circulated and acted upon urgently, as the genocidal war on Palestine continues unabated. The pamphlets* are meant to contribute to historical and political literacy for liberation in the service of the people. What is knowledge for if not to change the world to a just place for all?
To be involved in the efforts of Learning Palestine: learningpalestine.net
The word pamphlet originates from the 12th-century Latin love poem ‘Pamphilus, seu de Amore’. Pamphilus, or ‘concerning love’ is derived from the Greek name Πάμφιλος, meaning ‘beloved of all’. The popular poem formed a slim codex and was copied and circulated widely. *These pamphlets are not meant to be used/circulated for commercial purposes.
Ислам аль-Хатиб
Становясь монстрами
&
Маддалена Франьито
М — значит молчание
Становясь монстрами: что происходит, когда свидетель становится обвиняемым?
Ислам аль-Хатиб
В тексте Ignorance of the Palestinian Cause: Arab Academics’ Perspectives («Неведение о палестинском вопросе: взгляды арабских академиков») Анис Сайег подробно описывал свою борьбу с эпистемическим насилием во время руководства Палестинским исследовательским центром — связанным с ООП (Организация освобождения Палестины, PLO) институтом в Бейруте, разграбленным Израилем в сентябре 1982 года. Он вспоминал, как посвящал огромное количество времени ответам критикам, ставившим под сомнение стремление ООП производить материалы о палестинском вопросе на арабском языке. Эти критики считали, что арабы и так достаточно осведомлены, а усилия следует направить на публикации на иностранных языках, чтобы просвещать международную аудиторию.
Главной стратегией Сайега было создание арабоязычного контента, который давал бы арабским читателям — по его мнению, лишённым такого знания — комплексное понимание Израиля как сущности, режима и идеологии. Центр проводил опрос среди арабской молодёжи, чтобы выявить основные пробелы в понимании палестинского вопроса и через целенаправленную образовательную работу усилить их политическое сознание. Исследование включало то, что Центр считал базовыми вопросами: кто сегодня борется за Палестину? Почему они борются?
Сегодня попытка задать подобные вопросы внутри аналогичного исследовательского института приводит к немедленному саморазрушению учреждения — будь то из-за финансового давления, клеветы, применения антитеррористического законодательства или иных способов подавления, дискредитации и делегитимации палестинского дела. То, что в начале 1980-х воспринималось как минимально необходимое, — вопросы языка, политической разборчивости, аудитории, перед которой необходимо разыгрывать национальность, — сегодня остаётся почти неосмысленным.
Это не попытка подчеркнуть важность исследовательских институтов как таковых, а скорее попытка нарисовать микро-картину более широкого нарратива, который собирается прямо сейчас. К моменту завершения первого черновика этого свидетельства я уже увидел десятки «горячих мнений», выдаваемых за «анализ», от академических суперзвёзд — слева, справа и из центра. Я читал их в надежде найти не просто ответ, а хотя бы попытку остаться рядом с историей палестинского сопротивления, прежде чем абстрагировать её; искал хоть какой-то намёк на то, что мысли Саида и Фанона (и всего того, что западная интеллигенция называет постколониальным) будут использованы как продолжение реальной и продолжающейся палестинской борьбы за освобождение от эпистемического насилия, а не как её замена.
Тексты Сайега вспоминаются сейчас не столько как вопрос политических позиций, сколько как вопрос стратегии. В 1960-х Палестинский исследовательский центр сделал стратегический выбор сосредоточиться на арабских массах — прежде всего потому, что иностранцы, которые действительно имели значение, уже были рядом и сражались вместе с палестинцами. Не имело значения, что думали или делали «нейтральные» акторы.
В отличие от сегодняшнего дня, акцент на переводе был тогда не столько попыткой убедить, сколько способом строить мосты и совместно создавать политическое пространство. Материалы существовали на множестве иностранных языков. Возможность выстраивать связи и расширять солидарность выходила далеко за пределы лозунгов и маршей, проникая в саму ткань того, как разные движения понимали мир — с Палестиной в онтологическом центре, не обусловленной колонизаторами, а определяемой взаимосвязанными и взаимозависимыми освободительными борьбами.
Понимать настоящий момент как часть коллективного национального нарратива всегда сложно — не из-за отсутствия воли, а из-за непрерывного паразитического извлечения, размывания и цензуры, которым подвергается палестинский нарратив. Мы переживаем беспрецедентное явление: намеренное переписывание истории разворачивается у нас на экранах, в то время как эти же устройства позволяют нам сопротивляться этой цензуре.
Нам говорят, что мы должны работать над своей семантикой, чтобы заслужить право на самооборону против оккупанта. Нам сообщают, что для того чтобы считаться справедливым, наш нарратив должен быть приведён к форме, определённой западными критериями. Национальные нарративы в процессе формирования часто требуют коллективного вмешательства, чтобы стать новым моментом единства.
Нам долго внушали, что Накба 1948 года — единственная точка, соединяющая всех ныне разбросанных палестинцев. Но мы многократно оспаривали это — во время Палестинской революции, первой и второй интифады, в ходе Операции “Меч Иерусалима” (Operation Sword of Jerusalem / Seif al-Quds) в сентябре 2021-го, когда шесть палестинских заключённых сбежали из тюрьмы Гильбоа, высмеяв Шин Бет, и во множестве других случаев, которые я не перечисляю, потому что сам попал в ту же ловушку расплывчатости и абстракции.
Но, разумеется, всё это постоянно заглушалось шумом тех, кто продолжает зацикливаться на вопросах вроде: «кто настоящий палестинец?»; «возможна ли двухгосударственная модель?»; «может быть, бинационализм? светское сопротивление?»; «разве “оккупация” — не слишком плохой термин?» Они отказывались слушать.
Теперь, когда в Газе происходит геноцид, их голоса продолжают преследовать нас: это плохо, но недостаточно плохо, чтобы признать право сопротивляться. Снова и снова те же голоса поднимаются, указывая пальцем на палестинцев, определяя их одновременно как жертв и преступников. Проблема в том, что наш народ, где бы он ни находился, постоянно определяется через собственную смерть. Навязанная битва за язык вышла далеко за пределы пропаганды. По сути, она превратилась в битву за то, какой тип палестинской субъектности допустим — приемлем.
Вопрос современного дискурса, распространяемого академией, медиа, международными организациями и т.д., уже не в том, кто борется за Палестину и почему, а в том, кто подчинится колониальному режиму США–ЕС–Великобритании. Те, кто не подчиняется, будут демонизированы. Сейчас, как никогда раньше, палестинская субъектность воспринимается как угроза, потому что те, кто отказывается капитулировать, вполне могут снова революционизировать мир.
В книге «Влюбленный пленник» (Prisoner of Love) Жан Жене пишет: пишет: “если реальность времени, проведённого среди палестинцев, а не совместно с ними, вообще где-либо пребывает, то она сохраняется в зазорах между словами, претендующими на её описание”. Именно это и происходит сегодня: палестинскую борьбу превращают в абстракцию.
Эта абстракция не всегда злонамеренна; иногда конкретность означает самообвинение. Как можно бороться и сопротивляться цензуре, если сами слова, которыми описывается борьба, внезапно становятся уликами?
На самом деле именно эта абстракция приведёт к тому, что “их мир” — мир тех, кто отказывается признавать Палестину такой, какова она есть и какой она должна быть, — останется без собственного коллективного понимания происходящего.
Это значит, что нить между “нами” и “ими” была оборвана. Возможно, сейчас это ещё не до конца ясно, но вся эта цензура означает, что разговор происходит где-то в другом месте: в моментах узнавания между теми, кто знает, теми, кто хочет знать, и теми, кто когда-то знал, но забыл, что значит посвятить себя борьбе, жертвовать ради неё, быть ею изменённым и carried by it — быть ею захваченным и ведомым.
Это означает, что нас поместили в положение “заглушённых” свидетелей геноцида — оторванных от собственной борьбы и собственной земли, вынужденных стать обвиняемыми. Что происходит, когда свидетель становится обвиняемым?
В 1982 году, на фоне массовых заключений, которые Израиль использовал для подавления политического и вооружённого сопротивления, появился важный текст — руководство под названием «Философия противостояния за решёткой» (Philosophy of Confrontation Behind Bars). Его создали заключённые, а распространял Народный фронт освобождения Палестины (НФОП). Это руководство стало важнейшим ресурсом для палестинской молодёжи.
Оно было призвано вооружить молодых людей стратегиями сопротивления израильским пыткам и унижению. В руководстве подробно описывалась психологическая война, которую вели тюремщики: тактики, направленные на разрушение убеждённости заключённых в собственном деле и склонение их к предательству товарищей в обмен на послабления.
Главным в этом тексте было требование сохранять веру, стойкость и убеждённость в коллективной борьбе. Он призывал делать то, что считалось самым трудным в такие моменты: верить в других — независимо от того, являются ли они бойцами или нет, — и отвергать мысль о том, что народ смирится со своим поражением.
Это был призыв отказаться сотрудничать со следователем, обещающим тебе «шанс на жизнь» в обмен на компромисс. Отказаться — ценой самого себя — ради верности своему народу и своему делу. Всё это невозможно вместить в западную рамку — из-за того, что собственное насилие Запада над другими сделало с ним самим. И потому палестинцы превращаются в иррациональных, нецивилизованных, террористических человеческих животных.
И, возможно, если чему-то и стоит научиться из этого руководства, то именно этому жесту отказа. Возможно, вместо того чтобы бесконечно переписывать собственную историю, нам следует стремиться к большей конкретности — даже рискуя показаться монстрами.
В конце концов, кто будет помнить нас такими? Возможно, только те, кто переживёт этот геноцид и поймёт, что все наши действия были не более чем спором о семантике с теми, кому безразлична наша смерть.
Возможно, становление монстрами — это именно то, что необходимо, чтобы бороться против готовой формулы анализа, которая зачастую чрезмерно сложна, вместо того чтобы столкнуться с гораздо более простой реальностью: Кто сегодня борется за Палестину? Почему они борются?
М — значит молчание
Маддалена Франьито
Время от времени язык умирает.
Он умирает сейчас.
Кто ещё жив, чтобы говорить об этом?
— Фади Джуда, 2024
Я долго откладывала это письмо, которое сегодня отправляю своим самым близким как пожелание года коллективного освобождения. Год назад было «слишком рано» — так нам говорили, — а теперь уже слишком поздно. Слишком поздно нарушать молчание о разрушении Газы и слишком поздно делать вид, будто Палестину можно стереть из нашей коллективной памяти. Наше молчание не способно скрыть прошедший год: молчание — имя 2024 года, и этот год останется свидетельством мира, который решил отвернуться от геноцида, транслировавшегося в реальном времени. Самого жестокого, релятивизированного и щедро финансируемого геноцида, поддержанного западными правительствами и другими государствами. Те, кто пытался остановить его через международное право, сталкивались с жестоким и позорным осуждением, тогда как виновные были — и остаются — защищены, поддержаны и оправданы.
Рано или поздно мы заговорим об этом — когда слова вновь обретут силу, а молчание станет невыносимым даже для тех, кто продолжает молчать. Мы будем говорить о том, что видели, и о том, о чём решили не говорить. Мы будем размышлять о том, как речь оказалась ограничена не только угрозами в адрес каждого нашего слова, но и тем, что слов попросту не существует для адекватного описания происходящего. Как выразить «ужас», если слова больше не потрясают до основания?
Очередной новорождённый умирает от холода в рождественской тишине, его сестра лишилась ног, его брат уничтожен дроном, произведённым в наших университетах, его мать погибла при родах, а отец был убит несколько месяцев назад. Больше никаких слов не требуется.
Мы будем говорить о том, как история фиксирует даже молчание, потому что поддержка уничтожения целого народа оставит неизгладимый след. Мы будем размышлять о том, как все мы понимали, что становимся свидетелями катастрофического момента современной истории — с глубокими моральными, политическими и социальными последствиями как сейчас, так и в будущем.
Но однажды слова покажут, насколько мёртвым казался сам язык, пытавшийся это описать. Смерть, навязанная принудительным словарём и предписанной грамматикой: то, что можно и нельзя говорить, стало результатом репрессий со стороны соучаствующих правительств — и наших собственных действий.
Так язык тоже совершил самоубийство, задушенный всем тем, чего мы не произнесли, пока отворачивались от уничтожения территории, её истории, домов, инфраструктуры, дорог и людей.
Признали ли мы хотя бы самое массовое уничтожение журналистов в истории? Или грузовики с мешками песка, использованные для того, чтобы морить голодом два миллиона человек? Упоминали ли мы, что ни один независимый международный журналист до сих пор не смог попасть в Газу? Или скорые помощи, взрывающиеся как попкорн?
Школы, университеты, культурные центры — ничего не осталось.
Признали ли мы это — или предпочли не замечать, чтобы не сталкиваться с самыми противоречивыми аспектами собственного настоящего?
Нас называли антисемитами, увольняли, подвергали остракизму, лишали должностей и дохода; мы теряли друзей, сталкивались с нападениями, лишались наград и грантов, нас исключали из конференций, расследовала полиция, иногда нас вызывали в суд.
Но и мы сами очерчивали границы собственного мышления, выстраивая молчание собственными языками, проводя реальные и воображаемые линии между тем, что допустимо произносить, и тем, что нет.
И об этом мы тоже будем говорить — о страхе, столь человеческом, и о трусости. О том, как мы усвоили закон молчания, одновременно сопротивляясь власти сильных.
Надзор за языком — это одновременно и надзор за мыслью, осуществляемый теми, кто обвинял и клеветал на нарушивших молчание. Теми, кто продолжал требовать дебатов о словах, используя язык для поддержания самой системы речи — выворачивая её наружу и внутрь, хлопая губами, чтобы сделать мир более понятным, движимые потребностью в общей памяти, чтобы предотвратить смерть через молчание.
И в то время как очевидно, что подобный крах языка требует коллективного осмысления, доктор Хуссам Абу Сафия решительно идёт навстречу концу, одетый в белый халат. 2024 год заканчивается этим образом — образом, говорящим всеми словами, которых нам не хватило смелости произнести вместе.
Молчание, позволившее очередному израильскому нападению на систему здравоохранения Газы — возможно, её последнюю больницу, — отзывается в зернистых пикселях этого изображения.
Доктор Хуссам Абу Сафия идёт сквозь руины, как Хандала — сгорбленный ребёнок палестинского карикатуриста Наджи аль-Али, — и, как Хандала, движется к горизонту, который мы больше не способны ясно различить. Станут ли эти руины нашими?
Пока мы культивируем молчание во имя «морали», неизбежности «сопутствующего ущерба», сервированных столов, «права на самооборону», либерального этикета, «демократической» и ревизионистской благопристойности — это вежливое молчание постепенно стирает каждого из нас, сводя к ничтожности «здравого смысла».
Когда слова снова обретут силу, мы будем говорить и об этом: о том, как мы подчинились этике «умеренности» и соблазнительной соучастности «спокойствия»; о том, что остаётся от мысли, когда рушится язык; о том, что остаётся от мира, когда речь оказывается заключённой в клетку.
Доктор Хуссам Абу Сафия, уходящий через наши руины, — последний образ года, который никогда не будет забыт.
Года, в котором народ, десятилетиями живший в осаде, бросил миру вызов мужеством, рождённым желанием освобождения — образом жизни, который мы разучились вести, но который можем вернуть через слова — наши слова, — чтобы утверждать: это не «сложно» и не «неоднозначно». Геноцид — это геноцид. Экоцид — это геноцид. Колониальная оккупация — это геноцид. Уничтожение социальной инфраструктуры — это геноцид. Препятствование воспроизводству группы — это геноцид. Подавление любой критики обвинениями в «терроризме» — это геноцид. Безнаказанность, которой Израиль пользуется с 1948 года, — ещё одна форма геноцида.
Уничтожение евреев было геноцидом, как и уничтожение гереро, курдов, армян. От земель коренных народов Северной Америки (Turtle Island) до Руанды геноциды продолжаются без конца. Один геноцид не отменяет другой: слово всегда произносится как «геноцид» и звучит как крик против ужаса смерти, порождённой человеческой жадностью.
Те, кто отказывается от языка, одновременно убивают и умирают, потому что молчание — оружие, которым трудно владеть. Молчание не даёт защиты и не делает наши жизни менее хрупкими или менее разрушенными.
Поэтому именно эти слова мы будем произносить в наступающем году — чтобы оживить самих себя и снова почувствовать себя живыми вместе; чтобы задавать вопросы, которые действительно важны для нас, вопросы, прежде всего затрагивающие само наше существование. Какая жизнь возможна без языка?
Ради кого и ради чего мы трудимся в молчании? Стоит ли продолжать существовать в пространствах и временах, где говорить запрещено?
Для тех из нас, кто ещё может себе это позволить, жить снова означает отказаться от «здравого смысла» и привилегии вежливого молчания, выбрав вместо этого произносить эти слова вслух как необходимый акт.
Чтобы снова почувствовать себя живыми. И чтобы снова быть услышанными.
Источники
- Fady Joudah, ‘From time to time, language dies. / It is dying now. / Who is alive to speak it?’, bostonreview.net, 2024
Ислам аль-Хатиб — палестинская феминистка, живущая в Бейруте. Она пишет о технокультурах, политике скорби и солидарности.
Мадделена Фрагнито — художница и феминистка-исследовательница, работающая на стыке технологий, политики заботы и социальных движений.